Ей принесли. Она ела с жадностью, ела и плакала.

— Вера Матвеевна, — сказала мама, гладя ее растрепанную седую голову, — вы сегодня, наверно, с раннего утра еще ничего не ели? Разве это можно?

— А детям… маленьким детям можно вдруг… без отца-матери? — укоризненно ответила маме Вера Матвеевна и заплакала еще сильнее.

За два дня, остающиеся до нашего «семейного вечера», надо обойти всех, кого предположено пригласить от имени мамы и папы. Их — человек пятьдесят; значит, надо обойти тридцать пять — сорок адресов. Сделают это студенты, Матвей — «чудночудно-чудно!» с товарищами, ну и, конечно, Вера Матвеевна.

Последнее всегда беспокоит маму: ведь слепая, не случилось бы чего!

— Вера Матвеевна, — говорит ей мама просительно, — с вами пойдет Сашенька. Хорошо?

— Ничего подобного! — сердится Вера Матвеевна. — Не делайте из меня калеку — терпеть не могу!

Мама смотрит на меня умоляющими глазами.

— А почему вы не хотите, чтобы я пошла с вами, Вера Матвеевна? — говорю я с обидой. — Я так люблю ходить с вами и слушать, что вы рассказываете!

Мама делает мне знаки: «Так, так, так…»

Вера Матвеевна смягчается — и мы выходим вместе на улицу.

Я смотрю на ее глаза. Оба они наглухо затянуты синевато-белыми пятнами — бельмами, — совсем так, как окна пустующих магазинов бывают замазаны разведенным мелом. Но эта старая женщина, совершенно слепая, ни за что не хочет «жить по-слепому»: ходить, осторожно возя ногами, словно нащупывая путь, нет ли ступенек или ям. Правда, Вера Матвеевна ходит по улице с палкой. Но палка у нее служит главным образом для того, чтобы, переходя улицу, грозить этой палкой извозчикам: «Осторожно! Не сшибите меня с ног!»

Смотреть на слепые глаза Веры Матвеевны горько, даже немножко страшно. Но Вера Матвеевна самое веселое, самое доброе существо, какое только можно вообразить. Надо слышать, как заливисто хохочет она над всякой шуткой. Она смеется, повизгивая, даже иногда всхрапывая, с радостными слезами на глазах.